О художникеПерепискаВоспоминанияО творчествеГалереяГостевая

О Головине. Страница 5

1-2-3-4-5

Головин не любил спорить, особенно на темы из области искусства, а если возражал и пускался в споры, то лишь с теми людьми, в отношении которых чувствовал, что они одного с ним образа мыслей, одинаковых с ним убеждений. Он не любил борьбы, а предпочитал, если не было другого выхода, обещать и не выполнить, — лишь бы его оставили в покое.

Однажды в моем присутствии Коровин убеждал Головина дать свои произведения на выставку «Союза русских художников» — это был момент, когда «Мир искусства» раскололся на «Мир искусства» и «Союз русских художников». Та и другая группа хотели видеть у себя на выставке произведения Головина. Головин, разумеется, обещал Коровину участвовать на выставке «Союза русских художников» и тот настоятельно просил его не забывать о своем обещании. Глядя на их прощальное рукопожатие, я подумал, что весьма любопытно, чем все это может кончиться в действительности.

А получилось то, что Головин не участвовал пи на той, ни на другой из этих выставок. И вообще он мало заботился о том, чтобы выставлять свои работы,— его это как-то мало привлекало.

Над своими композициями и эскизами, а также над портретами, пейзажами и т.п. Головин не любил работать в присутствии посторонних. Исключение составляли разве что его помощники, да и то в помещении театра.

Дважды я путешествовал с моими родителями и Головиным по Италии, Тиролю, Чехии, но никогда не видел его пишущим какие-либо этюды. Самое большее, встретив что-либо такое, что ему хотелось точнее запомнить, он делал зарисовку на маленьком кусочке бумаги, размером с почтовую открытку, и прятал в карман.

Вообще Головин очень большое значение придавал работе по памяти: даже мечтал написать портрет частично по памяти. Однако, по-видимому, Это намерение он так и не осуществил.

По честности отношения к работе Головин может служить образцом и примером любому художнику. Требовательность к себе росла у него с годами, — по мере того как он все более овладевал высотами мастерства. Ни одну работу он не выпускал до тех пор, пока не находил, что достиг желаемого. Компромиссов для него не существовало. Нисколько не стесняясь, он мог переписывать и переделывать по нескольку раз декорации, если они его не удовлетворяли, и был абсолютно бескорыстен, когда дело касалось искусства: никакие денежные соображения — скорее сдать работу, чтобы получить деньги,— для него не существовали, когда возникал вопрос о качестве.

Если у него не было настроения работать над той или иной вещью, он откладывал работу над ней. Помню отчаяние моего отца, когда в течение нескольких лет в конце каждого сезона к нему приходил Мейерхольд, который ставил в Александрийском театре «Маскарад», и заявлял, что труппа не в состоянии больше репетировать и что необходимо выпускать спектакль, а у Головина опять не готовы декорации: надо что-либо предпринимать. Действительно, премьера «Маскарада» много раз откладывалась, и не на какие-нибудь месяцы, а на целые сезоны, из-за того что оформление не было закончено, и труппа все репетировала и репетировала. Правда, зато получился спектакль, который вошел в историю русского театрального искусства как одно из лучших его достижений.

С годами Головин все серьезнее относился к своим эскизам для театра и даже к их внешней стороне, к их оформлению. В предреволюционные годы он представлял свои эскизы под стеклом, выполняя их в большом размере, и привозил к директору в специальном ящике. Собственно говоря, это были эскизы лишь по тому признаку, что делались они для театра, а, в сущности, представляли собой станковые картины.

Рисунки костюмов тоже сдавались им в последнее время — это было уже тогда, когда он делал их один,— окантованными, под стеклом, во избежание порчи во время шитья. Либо в костюмерные мастерские поступали специально сделанные копии. Но копии, кстати сказать, делались не только с костюмных эскизов Головина, а также и с его эскизов декораций — порой таких копий бывало до трех или четырех. Иногда эти копии выполнялись самим Александром Яковлевичем, иногда Михаилом Павловичем Зандиным.

В своих театрально-декорационных работах и замыслах Головин, несмотря на все стремление к исторической достоверности и уважение к историко-бытовым деталям, все же умел разграничить историческую правду от правды театральной и понимал преимущества второй на сцене.

Когда Дягилев заказал ему декорации к опере «Борис Годунов» для гастролей в Париже, то во второй картине пролога — «Венчание на царство»,— Головин, изобразив Успенский собор, в той стене, где находится главный вход, сделал не четыре арки (как в действительности), а пять, чтобы двери приходились в центре стены и выход Бориса — Шаляпина казался более эффектным.

Увидев это, кто-то из археологов пришел в ужас и заявил, что в Париже имеются знатоки русских древностей и они скажут, что русские сами не знают своих первоклассных памятников старины и привозят их изображения в Париж, не потрудившись даже на них взглянуть.

Головин долго сопротивлялся, но в конце концов уступил и восстановил на декорации собор таким, каков он на самом деле. Однако позднее, взглянув на исправленное, с сожалением заявил, что напрасно поддался уговорам: «Все-таки я был прав, и сцена была бы более эффектной с театральной точки зрения».

В своих воспоминаниях о Головине я попытался рассказать о Головине — человеке, тесно связанном со своими произведениями. И мне кажется, что любой современный нам художник может смело подражать Головину в том, как честно и бескорыстно он служил искусству и как сумел найти собственное лицо.

Алма-Ата. 1958 г.

1-2-3-4-5


Улица в Севилье (Головин А.Я.)

Эскиз костюма котрабандиста к опере Бизе Кармэн

Портрет артиста Ф.И. Шаляпина в роли Олоферна Юдифь

 
Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Александр Яковлевич Головин. Сайт художника.